Великий харьковец Александр Винклер в дневниках и воспоминаниях Сергея Прокофьева

В предыдущей статье «Об австрийце-харьковце ― композиторе, пианисте и учителе С. Прокофьева» мы с вами узнали, кто такой Александр Адольфович Винклер и почему жителям нашего города стоит гордиться им.

Сегодня же давайте продолжим знакомиться с нашим великим земляком. Сделать это мы можем благодаря дневникам и мемуарам его великого ученика Сергея Сергеевича Прокофьева, который, несмотря на негативные корректировки советской цензуры, очень часто вспоминал своего учителя с огромной теплотой.

С 1904 по 1914 год Прокофьев учился в Петербургской консерватории, где, как мы знаем, преподавал и А. А. Винклер.

Рис.001

В письме Прокофьева отцу 5 апреля 1905 года находим весьма интересное описание квартиры, где жил музыкальный педагог.

Рис.002

К большому сожалению, сейчас уже нет ничего из того, что когда-то впечатлило будущего композитора. Не осталось старинных резных дверей парадного с изящными бронзовыми ручками. Нет более и ажурных чугунных ворот и металлических козырьков над подъездами некогда фешенебельного дома. После перестроек и ремонтов окна и двери лишились почти всех своих декоративных украшений. Переделки же внутренних помещений дома № 28/141 безжалостно изменили первоначальную планировку так называемых «барских» квартир, ставших после 1917 года коммунальными. Интерьеры здания, поразившие некогда молодого пианиста, к сожалению, не уцелели…
Вот как выглядит сейчас дом в Санкт-Петербурге, где обитал наш великий земляк.

Рис.003

К Винклеру на дом юный Прокофьев приходил заниматься 2 раза в неделю. В начале сентября 1905 года Сергей Сергеевич воспоминает:

«Возвращаясь домой и идя мимо подъезда Винклера, справился, приехал ли он с дачи, ― сказали, что приехал сегодня.

На другой день пошел к нему. Звоню. Говорят, что вышел в магазин и с минуты на минуту ждут его возвращения. Действительно, через две-три минуты является сам Винклер. На мой поклон он ответил очень холодно «здравствуйте», но затем, узнав меня и воскликнув «ах, это вы!», сделался очень любезным, провел меня в гостиную и усадил в кресло. Извинившись, что беспокою его, я сказал, что пришел к нему с просьбой посоветовать мне: так как Римский Корсаков, Лядов и Глазунов ушли из консерватории, то я буду у них заниматься или частным образом с другими учениками, или, может, они откроют музыкальные курсы, а в консерватории я хочу перейти на специальное фортепьяно. Винклер сказал, что на специальном фортепьяно придется гораздо больше работать и т. д. Я ему ответил, что еще с прошлого года хотел иметь две специальности, но, боясь, что будет трудно, поступил на одну гармонию; это оказалось довольно легко, и теперь я еще хочу на специальное фортепьяно. Потом я сказал, что, если можно, то я бы остался у него».

Винклер ответил:

Рис.004

После разговора с Александром Адольфовичем Прокофьев поехал к Анатолию Константиновичу Лядову.

Рис.005

После сдачи экзамена по специальному фортепиано преподаватель подошел к своему юному ученику и честно сказал:

«― Ваши уроки будут по средам и субботам в десять часов утра. Не приносите пьес на урок: первое время мы займемся техникой, что бы сделать ваши пальцы более сильными. Сначала будет немного скучновато, но что делать!»

Первое занятие будущий великий композитор также запомнил.

Рис.006

А вот еще одна небезынтересная характеристика, данная Александру Адольфовичу:

«Совсем другого рода был Винклер: хороший музыкант, сам композитор, сочинения которого печатались в издательстве Беляева, он был не талантлив, но добросовестен и благожелателен».

Ясное дело, что между учителем и учеником случались конфликты.

Рис.007

В ноябре 1905 года мать Прокофьева, Мария Григорьевна (урождённая Житкова), попала на концерт. В своем письме мужу она напишет:

Рис.008

С 1907 года Сергей стал вести дневник. В его записях находим следующее:

«10 сентября 1907 года.
Сегодня начались занятия в Консерватории. Т. е. они фактически не начались, но так, все собрались, пошумели, друг с другом повидались ― и то хорошо. Лядов вывесил аншлаг, что просит всех господ теоретиков собраться через неделю, семнадцатого, а Римский, говорят, начнёт после двадцатого; положим, это никого не удивляет и вполне в духе этих профессоров. Винклер же аккуратен до подлости и сегодня уже пришёл; я скорее спрятался».

«10 октября 1907 года.

У Лядова пишем тройной контрапункт; лучше других пока у Захарова. Элькана, меня: Асафьев не ходит, Мясковский болен, хуже у Канкаровича и отчасти у Саминского. А Винклер последний раз очень меня расхвалил за gis-moll'ную фугу Баха. Ни разу не остановил и всё время говорил «хорошо, очень хорошо», чего я ни разу от него за мою долгую жизнь не слыхал.

Рис.009

хорошо трельный As-dur Черни, которым кончился экзамен и за который находившиеся здесь в конференц-зале экзаменующиеся и слушатели стали аплодировать, чего вовсе не полагается. Вообще мой экзамен сошёл очень хорошо, Винклер сиял, наш класс отличился (Буракинская 4,5; Троицкая 5, хотя играла хуже меня и сама говорит, что «если мне поставят 5, то Прокофьеву надо 6,5!»). Очевидно, у меня есть способности к роялю, потому что эту зиму за неимением времени, я играл ужасно мало, настолько мало, что даже как-то нет присутствия духа выразить это более или менее точной цифрой. Винклеру я говорю, что играю два часа («мало, мало!..»), но редкий день выпадает полный час, а очень часто и совсем не приходится. Конечно, я сюда не включаю то, что я играю не для него, например, сочиняю, читаю ноты и прочее. Теперь двадцать пятого предстоит публичный экзамен, который, судя по вещам, которые будут играть, должен сойти ещё лучше этого. Тогда мне, например, и к Есиповой дорога открыта, но мне, право, у Винклера так тепло, и жаль было бы расставаться».

«28 апреля 1908.
В пятницу сдал публичный экзамен по роялю. Сошёл очень хорошо. Конкурсный этюд Кесслера f-moll, который никто не мог сыграть по-человечески, сошёл хорошо, Есипова, его выбравшая, слушала с удовольствием и всё время кивала в такт головой. Фуга Баха (C-moll, второй том) сошла, по словам Винклера,безукоризненно и, наконец, Traumenswirren Шумана тоже чисто и скоро, и выразительная середина. Одним словом, мне поставили 5 (Винклер сияет), подобная отметка была ещё только у какой-то Дубяго».

«25 сентября 1908
Сегодня мы вернулись в Питер. Был в Консерватории. Перво-наперво встретил Иванову, ученицу Винклера.
― Поздравляю вас с профессором, ― говорит.
Оказывается, что Александра Адольфовича произвели в профессора. Мы все этому сильно обрадовались».

«1 октября 1908
Захаров встретил меня очень радостно, а Саминского ещё больше не люблю и уже начинаю с ним ссориться. К Винклеру поступил новый ученик, Володя Дешевов. С ним мы познакомились уже года два и изредка встречались в концертах. Он продолжает жить в Царском и четыре раза в неделю приезжает в Консерваторию. Винклер сказал ему, указывая на меня:
― Вот у кого поучитесь читать ноты, господин Прокофьев прекрасно читает ноты.
А Мясковский рассказывал, что, когда он в классе стал играть с-moll'ную фугу. Винклер спросил:
― А вы слышали, как её на экзамене играл господин Прокофьев? Так и играйте, это была идеально сыгранная фуга».

«25 октября 1908
Винклеру, который вообще очень доволен мной, я собирался показать свои пьески, как вдруг он на уроке обратился ко мне:
― Мне Медем говорил, что вы будете исполнять свои вещи... так, пожалуйста, предварительно покажите их мне. Кроме того, мне вообще очень интересно посмотреть ваши сочинения.
В четверг принесу на урок.»

В самом конце декабря того же 1908 года Прокофьев испросил разрешения у учителей в консерватории на исполнение своих пьес. Реакция была достаточно равнодушной, кроме Винклера.

Рис.010

В то же время у юного музыканта появляется желание уйти от своего преподавателя в класс к Анне Николаевне Есиповой.

«7 декабря 1908
Пока я был у Винклера на младшем курсе, я был вполне доволен им, он очень хорошо учил меня гаммам и этюдам. Но теперь, перейдя на высший курс, на художественный, я им не удовлетворён. У меня вообще страсть двигаться вперёд, я вообще люблю общество тех, кто стоит в чём-либо выше меня, у кого я поучаюсь; но когда я догоняю, то это общество становится мне уже менее интересно. Когда я прихожу теперь в класс Винклера, он мне ничего нового не даёт. Все его указания я либо знаю, либо забыл о них! пока учил свою вещь. Что же я буду у него сидеть ещё два-три года и ничего нового не получать, тогда как я чувствую у себя большие способности к роялю и собираюсь быть хорошим пианистом?

Да и все же советуют идти к Есиповой. Кажется, только один папа против. Кроме того, Винклера жаль. На это Мясковский возражает:
― Когда вы идёте к цели, то нечего смотреть, через какие трудности приходится ступать.
Вероятно, весной или осенью перейду к ней».

Рис.011

Во многом на уход Прокофьева от Винклера повлияли и сами преподаватели консерватории.
Однако, насколько был нелегок разрыв для обоих, лучше всего нам расскажет сам Сергей Сергеевич.

«4 июня 1909
Что касается до моего фортепиано, то случилось важное событие: я перешёл от Винклера к Есиповой. Когда осенью я приехал в Петербург, я был твёрдо уверен, что буду продолжать у Винклера и кончу у него Консерваторию. Но тут все, решительно все, стали мне задавать вопросы: вы переходите к Есиповой? Почему вы у Винклера? Переходите.

Он вам ничего больше не даст! Он из вас не сделает виртуоза, и т. д. Я защищал Винклера, но на его уроках начал мало-помалу разубеждаться в нём. Прежде, на младшем курсе, я чувствовал неизмеримую разницу между ним и мною; теперь я не чувствовал разницы, ничего нового от него не слыхал и видел, что он постоянно повторяется и ничего интересного не даёт. Я стал иногда оспаривать его, защищать свои мнения, часто достигал своего, иногда сам показывал ему оттенки ― одним словом, наши отношения мало походили на отношения профессора и ученика.

Класс только удивлялся, как это мне удаётся таким образом ладить с Винклером. К декабрю я окончательно решил покинуть Винклера, правда, после долгих и временами неприятных колебаний. Однако сделать это решил весной и, когда весна наступила, поручил Захарову начать с Есиповой переговоры. Меня много пугали, что она меня не возьмёт, попасть к ней трудно, она очень капризна и т. д. Хорошо, если согласится послушать, а если и выслушает и ей понравится, то не сразу скажет, что берёт, а скажет, что «подумаю», отложит до осени и, если будет осенью место, то только тогда возьмёт. Я очень боялся остаться между двух стульев: уйти от Винклера и не попасть к Есиповой. Для демонстрации приготовил я Токкату Шумана, которую с успехом сыграл без неё на ученическом вечере. Захаров долго не решался с ней поговорить, но, наконец, в один прекрасный апрельский день заговорил, что, мол, вот, мой товарищ Прокофьев, ученик Винклера, уж давно мечтает попасть к вам в класс и очень просит его послушать. Есипова ответила:

Рис.012.

Затем несколько дней я не видал Глазунова. Наконец я не вытерпел, сыскал его и допросил:
― Нет, я с ним не говорил, ― ответил Глазунов. ― Знаете, мне, как директору,
неловко... как будто приказание... вы лучше сами уж как-нибудь... попробуйте...

Делать нечего. Я решил, что вопрос Винклеру надо будет поставить как можно проще, как будто это ― самое обыкновенное дело, будто иначе и быть не может. Со спокойствием, почти весёлым видом, я подошёл к Винклеру.
― Александр Адольфович, я у вас прошёл низший курс, перешёл на высший, дозвольте теперь покинуть вас... поблагодарить... и перейти в класс профессора Есиповой.

Рис.013

В дальнейшем в своей автобиографии Сергей Сергеевич достаточно честно описал контраст между своими учителями ― «из ласковых объятий Винклера в когти Есиповой». Прокофьев сохранил добрую память о своем благородном и трудолюбивом педагоге.

«11 октября 1909
Но о Винклере память всё же свята. И в память прежних добрых лет, я летом сочинил специально для него четыре фортепианных этюда и посвятил их ему, «глубокоуважаемому учителю». Позавчера я их поднёс Винклеру ― надо будет завтра «случайно» встретить в Консерватории и узнать, как они ему понравились. Мясковский нашёл в них большой успех и шаг вперёд. Я лично нахожу, что они несколько необтёсаны, как первый опыт этого рода, но всё же удачней, чем я думал, начиная их сочинять».

Реакции Александра Адольфовича на эти фортепианные этюды, посвященные ему, была весьма показательна.

Рис.014

Как мы знаем, в многочисленных изданиях советского периода, посвященных С. С. Прокофьеву, снимков Александра Адольфовича нет.

Однако уже в книге 2009 года авторства Вишневецкого И. «Сергей Прокофьев» размещена поистине уникальная фотография.

Прокофьев с бывшим директором консерватории Александром Глазуновым (слева от Прокофьева) и бывшим профессором фортепиано Александром Винклером (справа). Альпы, 1930-е гг. (РГАЛИ)

Пускай наш с вами земляк Александр Адольфович Винклер был не столь гениален и талантлив, как Прокофьев. Но кто знает, как засияла бы звезда Сергея Сергеевича на мировом небосклоне, не вложи Винклер в своего любимого ученика, которым он так гордился, столько сил и труда...

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

ещё по теме:

Харьковский Евромайдан вспомнил Героев Небесной Сотни

Румыния автостопом

Как ширину и глубину дорожных ям измерить «Киевским» тортом

Представитель спортивного клуба ВСУ завоевал на Олимпиаде первое золото

Как волонтеры помогают детскому дому

опубликовано

20 января 2017

текст

Антон Бондарев

просмотров

253

поделиться

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: